«2049 год. Количество одиноких людей в Китае превысило 349 миллионов человек. Более семидесяти процентов из них — мужчины, вытесненные на обочину демографического баланса. Подавляющее большинство из них никогда не сможет создать семью, оплатить выкуп цайли или найти пару».
— Из демографического отчета Госсовета КНР, закрытый бюллетень №14

Конвейер цеха тяжелой роботизированной сборки дышал перегретым маслом, озоном и монотонным, утробным гулом пятисот сервоприводов.

В этом механическом аду сорокапятилетний Чэнь двигался с точностью шагового двигателя. Пятнадцать лет у станины превратили его тело в продолжение сборочной линии. Ему не нужны были диагностические планшеты: по одной лишь тональности свиста пневмомагистралей он знал, какой из захватов теряет давление, а по едва слышному визгу подшипника безошибочно определял люфт в долю миллиметра. Руки в промасленных кевларовых перчатках порхали над силовыми шинами, переключая тумблеры, накидывая калибровочные щупы и затягивая стопорные муфты за доли секунды до того, как следующая многотонная штамповочная рама с грохотом опустится на платформу. Он был виртуозом, лучшим наладчиком смены, способным перехватить сбой конвейера прямо на лету, не останавливая бесконечный технологический цикл корпорации.

Но цеховой интеллект не прощает микросекундных задержек.

Авария произошла в три часа ночи, в глухой «час собаки», когда неоновые лампы под потолком начинали мерцать от перепадов в городской подсети. На третьем поворотном узле сорвало клапан гидравлического контура высокого давления. Трехтонный промышленный манипулятор модели «Тайшань-8», несший на конце массивный клещевой захват для титановых рам, потерял опорную точку. Датчики перегрузки взвыли запоздалой сиреной.

Многосуставная стальная лапа, сорвавшись с программной траектории, рухнула вниз по дуге с чудовищным ускорением кузнечного молота.

Чэнь среагировал мгновенно — инстинкт наладчика кричал уйти в сторону, сбросить аварийный рубильник. Но рабочий ботинок предательски скользнул по луже вытекшего синтетического гидромасла. Доли секунды. Стальной клещевой захват со всего маха впечатал правую ногу Чэня в массивный рельсовый упор станины.

Хруст раздробленных костей потонул в тяжелом лязге сошедшегося металла. Боль пришла не сразу — сначала был глухой удар, вышибший дыхание, и удушливый запах паленой резины ботинка, смятого в лепешку вместе со ступней и голенью.

[SYS_ALERT]: СБОЙ В ТАКТОВОМ СЕКТОРЕ 4. СХОД МАНИПУЛЯТОРА Т-8. ВРЕМЯ ПРОСТОЯ: 00:00:12. АВТОНОМНЫЙ ОБХОД АКТИВИРОВАН.

Ни один механизм не замер ради человека. Конвейерная лента просто перенаправила поток заготовок на соседнюю линию. Чэнь лежал на маслянистом бетоне, сжимая зубами край куртки, глядя, как алая кровь смешивается с черной гидравлической жижей, а равнодушные роботы продолжали методично варить стальные корпуса над его распростертым телом.

Два года спустя. Нижний ярус Кантона. Сектор 4.

Каморка Чэня напоминала бетонный гроб: три метра в ширину, плесень по углам, вечный гул вентиляционных шахт за стеной и узкое окно с ржавыми жалюзи, сквозь которые сочился ядовито-розовый свет уличного неона. Завод выбросил его за ворота через три недели после ампутации. Формальная формулировка — «грубое нарушение техники безопасности при нахождении в рабочей зоне». Ни компенсации, ни корпоративной страховки. Все, на что хватило нищенского выходного пособия — дешевый кустарный протез из тяжелой водопроводной трубы с резиновым наконечником и пара старых алюминиевых костылей, безбожно натиравших подмышки.

В мире, где на одну женщину приходилось четверо мужчин, калека без сбережений и статуса был невидимкой. Призраком. Пустым местом, не способным даже мечтать о семье или обычном человеческом тепле.

Чэнь сидел на краю продавленного матраса. На столе перед ним лежала мокрая от пота тряпка и моток грубой пеньковой веревки, привязанный к массивному стальному крюку под потолком — когда-то на него подвешивали велосипед прежние жильцы. Петля покачивалась от сквозняка. Он смотрел на нее уже третий час. Культя правой ноги ныла к дождю тупой, выматывающей болью. Тишина в комнате звенела так громко, что хотелось разбить голову о стену.

Он поднялся, опираясь на костыль, подошел к крюку и протянул дрожащую руку к петле. И в этот миг взгляд его зацепился за темный угол под верстаком. Там стоял древний деревянный сундук, обитый ржавыми полосами железа — единственное наследство, которое он уберег при выселении из фабричного барака.

«Положи жизнь, зубами выгрызи, но выкупи его обратно...» — эхом обожгло память предсмертным хрипом матери.

Чэнь замер. Веревка выскользнула из пальцев. Тяжело волоча протез, он опустился на колени перед сундуком. Руки помнили этот жест до миллиметра: взрезать фальшивое дно, отогнуть доску. На грязный пол лег продолговатый сверток из выцветшего промасленного шелка. Ткань распахнулась, явив тусклый, холодный блеск старинного серебра. Чеканный барс со свернувшимся хвостом и мутным нефритовым глазом смотрел на него из глубины веков. Последняя честь рода.

Чэнь прижал тяжелый металл к груди, зажмурился до кровавых кругов перед глазами и глухо выдохнул в темноту:

— Прости меня, мама. Но сначала я куплю себе право снова стать человеком.

Спрятав сверток под мышкой и стиснув рукоять костыля, он толкнул хлипкую дверь и вышел в сырой чад трущоб — навстречу подвалу ломбарда.